А если мы просто сидим, желая соединиться, и вместе думаем, чтобы наш земной шарик нам немножко помог, поддержал как-то, то это получится. Если мы захотим, мысль наша точно сможет это сделать. Общая мысль. И может остановить. Сильнее мысли людей нет ничего, если они думают сообща.

Вопрос: Для этого нужно, чтобы все человечество подумало об этом?

Ответ: Хотя бы какая-то его часть, серьезная часть.

Вопрос: Предположим, где-то происходит землетрясение, которых немало уже, – допустим в Латинской Америке. Оно идет стихийно, никто не знает, как его остановить.

Вы говорите, что мысль – самая сильная штука в мире. Если мы начинаем думать, как остановить это землетрясение, но все думаем об этом, оно останавливается?

Ответ: Я уверен, что да.

Вопрос: То есть, с чем мы имеем дело?

Ответ: Мы имеем дело с силами природы. Если мы запускаем силу против той, которая сейчас действует, но на уровень выше, а на уровень выше – это все-таки человек, это разум человека, желание человека и так далее, – если люди соединяются между собой мысленно, убирают свой эгоизм, главное, чтобы быть вместе, чтобы в своем общем движении объединиться, объединиться в общем движении, внутреннем, для того чтобы спасти планету, то естественно, это будет действовать.

Вопрос: И землетрясения останавливаются?

Ответ: Пожалуйста. Давайте проверим.

Реплика: Для этого нужно общее согласие, чтобы проверить.

Ответ: Так для чего у нас есть ООН, ЮНЕСКО и прочие организации?

Реплика: То есть на самом деле все бы и существовало именно для этого, чтобы объединить человечество в мысли о чем-то.

Ответ: С помощью такого приема мы могли бы уравновешивать абсолютно все.

Реплика: То есть вы говорите, что все средства коммуникации, все эти организации созданы только для одного – объединять человечество и направлять на какую-то проблему, чтобы ее гасить.

Ответ: Да. В итоге мы придем к тому, что, сами не ожидая, сами не думая, не гадая, обнаруживаем особый смысл в объединении. Именно благодаря нашим эгоистическим открытиям.

Вопрос: То есть эгоистически мне надо остановить землетрясение. И это открытие?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы говорите: вместе думаем об этом, и оно останавливается. И точно так же все проблемы мира? Включая войны?

Ответ: Абсолютно все, конечно.

Реплика: Невидимая сила. Ее не видят.

Ответ: А все силы самые особые, высшие – они невидимы.

Реплика: Надо бы в это как-то поверить. В этом все дело.

Ответ: Надо не поверить, а идти к этому, и постепенно-постепенно, начиная самоорганизовываться, приближаясь к воздействию на такую силу, мы обнаружим, что она действительно существует, и объединение работает.

Вопрос: А мы думаем о том, что это его перевоспитает, что он станет лучше?

Ответ: Ни в коем случае! Никто еще не перевоспитывался после тюрьмы или колонии. Никто!

Вопрос: И двоечники, которых оставляли на второй год, тоже не становились лучше?

Ответ: Ничего подобного. У нас методика – загноить человека до конца. Это легче всего. Смотрите, что делается во всех исправительных заведениях. Причем, во всем мире. Это общемировая тенденция.

Вопрос: Почему? Что такое есть в человеке, что ему так хочется другого просто загноить, вместо того чтобы сделать его лучше?

Ответ: Это тяжело.

Вопрос: Тяжелая работа по настоящему воспитанию?

Ответ: Конечно. Лучше всего посадить его куда-нибудь к преступникам, он будет такой же, как они. Вместе все они отсидят, выйдут, станут опять преступничать, мы их снова в тюрьму. А за это за все мы деньги получаем.

Вопрос: То есть мы просто ограничиваем их, хотим от себя ограничить?

Ответ: Только лишь.

Вопрос: Получается, мы думаем только о себе, а о других вообще не думаем?

Ответ: О чем думать? А все министерства образования, воспитания работают наоборот: не исправить человека, а как-то его отдалить. Не помещать его в правильное окружение.

Это вообще большая проблема. Ведь это большая опасность, если ты поместишь преступника среди хороших детей. Умный одиночка сделает тебе из этих хорошеньких детишек таких, что они будут вытворять, что угодно.

Вопрос: Тогда это правильно, что мы ограничиваем всех этих детей и преступников?

Ответ: Дело не в том, что мы их ограничиваем. Дело в том, что мы не занимаемся их воспитанием. Если ты их ограничил, и эти заведения называются исправительными, так где же исправление? В чем оно заключается?

Вопрос: В чем тогда должно заключаться исправление, если мы их не помещаем в хорошее окружение, а просто куда-нибудь в исправительную колонию или оставляем на второй год?

Ответ: Никакого исправления нет. Если ты хочешь, чтобы было исправление, тогда их надо действительно окружать новым обществом. А новое общество – это занятия, книги, кинофильмы. В общем, все, что только может быть, и под большим-большим давлением.

Давление должно быть таким, что у них не будет ни минуты времени, они все время будут заниматься.

Вопрос: А какое окружение у них должно быть? Я не могу к ним хороших людей подсадить? Таких добрых, теплых, сердечных?

Ответ: Это очень сложно, потому что сегодняшние преступники – они умные, изворотливые, очень-очень хитрые. И я не знаю, кто тут победит.

Вопрос: Тогда на кого вы возлагаете все надежды – на преподавателей?

Ответ: На особых преподавателей, которых мы должны воспитать именно для таких заведений.

Вопрос: Это что касается преступников. А что с двоечниками, плохими детишками, которые плохо себя ведут? Что с ними делать? Ограничивать, тоже вводить в какие-то классы, где свои преподаватели?

Ответ: Это требует огромного количества средств и усилий. То есть мы должны понять, что такое человек исправленный и кто такой человек неисправленный, откуда берутся двоечники, лентяи, всевозможные “клоуны” и так далее. То есть их надо разделять по категориям. И отдельно для каждого случая прописывать методику. Этого нет вообще!

Вопрос: Кто же такую работу сделает?!

Ответ: Кто сделает? А сколько миллиардов уходит на то, чтобы сдерживать хоть как-то эту преступность – в России где-то в средних городах, в Америке в негритянских общинах и так далее? Это огромная проблема во всех странах!

Это проблема, которая должна решаться сообща. Где этот ООН, ЮНЕСКО, где эти все организации? Сидят только на деньгах и ничего другого не делают. Главное – молчат.

Реплика: Я не знаю, какой вывод из этого сделать, кроме того, что это почти невозможно.

Ответ: Нет, это все возможно, но когда мы действительно всем миром решим, что нам надо воспитать здоровое поколение.

Вопрос: А если бы мы действительно всем миром пришли к этому, и тоже ощущали бы, как это тяжело, но мы очень хотели бы, нам бы сверху помогли?

Ответ: Сверху точно бы помогли. Дело в том, что мы не хотим. Мы сами не хотим!

Вопрос: Если мы ощущаем, что это очень тяжело, почти невозможно, но мы решаем, что мы пойдем на это всем миром, берем лучших людей и говорим: всем миром начнем этот очень тяжелый процесс перевоспитания, то тогда нам помогут, если мы будем упрямы, упорны?

Ответ: Обязательно!

Вопрос: То есть вся задача в этом – чтобы именно захотели?

Ответ: Да, чтобы взрослые захотели, исправленные захотели. Тогда – да, тогда получится.

Исправленный взрослый – тот, который заботится о правильном окружении, чтобы все вокруг были верно сориентированы на правильные ценности мира. В первую очередь – это объединение. Во имя возвышения человека к духовным приоритетам над всем материальным.

Вопрос: А что является духовными приоритетами?

Ответ: Чтобы ты чувствовал, что вокруг тебя есть хорошие люди, которые думают о том, чтобы всем было хорошо. Вот и все.

Вопрос: Но это будет вообще?

Ответ: В итоге, конечно, будет. Но предстоит еще очень долгий путь осознания зла.

Это задача мира, это программа мира, и конечно, она претворится в действительность. Но лично мне не верится, что это будет быстро. Или это будет быстро, но очень тяжело. Или так, или так.

Вопрос: То есть придут такие люди, которые будут гореть, чтобы это произошло?

Ответ: Их сделают свыше.

Появятся такие люди, которые не смогут жить по-другому, и они сделают эту революцию.

Вопрос: А как должно быть?

Ответ: Люди должны бороться за достижения, которые они вместе достигают. Допустим, на каком-то стадионе, в каком-то виде спорта, в каких-то условиях они достигают максимального результата. Этот результат относится ко всем.

Вообще я против наград.

Вопрос: А за что тогда бороться? Что я тогда получаю?

Ответ: Вот ты и отвечаешь: “А если не награда, тогда что мне делать?” Значит, ты любишь не спорт, а любишь медальку.

Реплика: Да, медальку или взгляды, рукоплескания.

Ответ: Нет, это ты можешь носить – какой-то знак отличия. И ты, и другие. Но я бы не разделял по местам. Главное - участие!

Вопрос: Только участие? И человек бы пошел, вы думаете?

Ответ: Если он любит спорт, то да.

Вопрос: А скажите, когда спортсмен помог спортсмену, когда тот запутался, когда мама пришла помогла, – на какой пьедестал вы это ставите? Какое место этому даете?

Ответ: Это самое главное! Вот за это можно дать медаль – за то, что помог. Основным правилом спорта должны быть дружба, взаимопомощь! Чтобы показать всем нам, самим себе, какие в нас заложены возможности. Вот и всё.

Реплика: А футболисты играют команда на команду, – какая тут дружба? Мне же надо выиграть, забить гол в другие ворота.

Ответ: Им от этого должно быть приятно. Это зависит от воспитания.

Реплика: Мне приятно, что я забиваю гол, что наша команда выигрывает.

Ответ: И другие тоже. Зависит от красоты!

Вопрос: То есть красивый футбол показали и насладили зрителей? И все рады!

Ответ: Конечно. Пускай будет футбол художественным: как они умеют продержать мяч в воздухе, какие пасы. А не то, что толкают друг друга и подставляют подножки.

Вопрос: То есть общее состояние спортсменов должно быть таким: мы доставляем наслаждение зрителю?

Ответ: Не только зрителям, и самим себе.

Вопрос: А зрители как должны воспринять? Я все-таки фанат этого клуба. Как я должен воспринять все это?

Ответ:  Так ты будешь переживать за этот клуб. Тебе будет горько за него или радостно. Ну и что?

Вопрос: А если другие выиграют, как мне быть, как зрителю?

Ответ: Так ты будешь переживать, на то он и спорт.

Вопрос:  А единоборства? Когда не командная борьба, а борцы, боксеры – здесь какое должно быть состояние?

Ответ: Тут вообще все просто, тут все видно. Ты борешься, ты же не уступаешь ему. Ты борешься, и он борется.

Вопрос: И каким должно быть наше желание? Что мы должны желать?

Ответ: Показать красоту.

Вопрос: Что такое красота, которую должны показать?

Ответ: Они должны найти, как продемонстрировать добрую силу.

Вопрос: Добрая сила – это все-таки сила. Как она может быть доброй?

Ответ: Да, есть добрая сила и злая.

Добрая – чтобы мы продемонстрировали вместе наше доброе отношение друг к другу. Типа “победила дружба”.

Без этого ничего хорошего не будет. Будут наркотики, будут подпаивать, будут что угодно делать. Черт знает что есть в спорте.

Вопрос: Если во главу угла не ставить вот это – “победила дружба”?

Ответ: Да.

Вопрос: Я вспомнил глубокое детство, когда мне говорили: “Победила дружба”. Меня успокаивали шестилетнего или пятилетнего. И поднимали мою руку и еще какого-то ребенка. И вы считаете, что это должно быть еще в большом спорте?

Ответ: Да. Как явление зрительское я иначе не позволял бы демонстрировать спорт, если бы в нем не проявлялась доброта и сближение людей. Чтобы борьба между ними, которую они ведут, была показательной борьбой над своим эгоизмом. Они демонстрируют борьбу над своим эгоизмом.

Вопрос: И этот покой, который, допустим, люди получают, когда вы объясняете, так и надо спокойно воспринимать и уходить?

Ответ: Конечно, да. В природе ничего не кончается. Нет конца, и все только переливается из одной картины в другую.

Вопрос: А что же такое смерть тогда?

Ответ: Никакой смерти нет. Вообще нет.

Вопрос: А то, что нам транслируют, что она есть? Вы сказали, главное – оторваться от "я". Это именно наше "я" транслирует?

Ответ: Да, расслабься, освободись.

Вопрос: Вот так и уходить должен человек? 

Ответ: Конечно.

Вопрос: То есть вы говорите, он даже и не уходит никуда?

Ответ: Если он умеет это сделать, то он и не уходит.

Реплика: Да, мы не останавливаемся на какой-то новости. Она назавтра уже другая.

Ответ: Я слежу более-менее. Меня интересует, как внешние действия влияют на внутренние состояния людей, как люди меняются от этого.

Реплика: Как влияет – это более-менее видно. Такой тупик приближающийся для людей.

Ответ: Не могут люди разобраться. Не могут все равно. Очень мало истинных мыслей. Собрать это вместе они не могут.

Реплика: Но все равно печалится человечество в основном от этого: от всего, что предстоит, от голода…

Ответ: Если раньше когда-то над всеми развевалось какое-то знамя, лозунг, будущее, надежда, то сегодня надежды на будущее нет. Сегодня надежда – только прожить хорошо день или хотя бы не очень хорошо, но и не очень плохо.

Реплика: Без страшных новостей, желательно.

Ответ: Да. И так просуществовать дальше.

Вопрос: Так как принимать эту печаль, о которой вы говорите? Вот этот пастор сказал, что все это отправляется к Богу, и Тот как бы смотрит, как ты это принял.

Ответ: Я не сказал бы, что все это отправляется к Богу. Я бы сказал, что все это идет от Бога.

Разве мы являемся строителями нашего духовного будущего?

Реплика: Нет, Творец его строит.

Ответ: Конечно!

Вопрос: Так как же принимать печаль?

Ответ: Я думаю, что вся проблема в том, что мы не знаем цели нашего сотворения, не представляем себе ее в явном, четком виде, а как в расфокусированном объективе видим всё в таком тумане. И это нас угнетает.

Вот это и есть печаль. Ведь мы не знаем ни как, ни что, для чего, во имя чего – самое главное. Во имя чего какие-то самые маленькие происшествия в нашей жизни.

Вопрос: А если бы мы знали, во имя чего это происходит?

Ответ: Если бы мы знали, во имя чего, мир был бы другим. Мы бы сразу внутри себя добавили в него больше света и цвета.

Вопрос: К чему все это? Самые большие и мелкие печали – к чему они? Добавьте света, может быть. Может, все-таки как-то получится?

Ответ: Мы не можем перейти в более резкое цветное состояние из этого сероватого и какого-то туповатого. Мы не можем перейти из одного этого состояния в другое, повышенное, если не раскроем в себе все эти цвета, все эти правильные отношения к себе, к другим, к миру, к Творцу, который, в общем-то, все это нам и поставляет.

Самое главное – это, конечно, выставить правильную позицию. Или как там в кино называется? – Построить мизансцену. Все это видеть верно, чтобы все дополнило друг друга и стало ясно, как это должно существовать.

Вопрос: Но все-таки, что делает это черно-белое кино цветным?

Ответ: Только отношение человека.

Вопрос: И что должно расцвести во мне? Что должно засветиться вдруг?

Ответ: Когда я буду осознавать, что любые события, которые меня окружают, необходимы, они взаимно зависимы. И если я буду их соотносить с целью творения, то я смогу их сфокусировать, собрать всю эту картинку так, чтобы она стала единой. То есть чего мне не хватает? Это как в калейдоскопе, когда мозаика собирается в правильную картину.

Реплика: А пока я вижу фрагментарно и всё отдельно…

Ответ: Ты ничего не можешь понять. Тебе непонятно все, и потому, это и главное, что не видим смысла ни в чем. А когда это все собирается вместе, то возникает смысл. И в этом самое главное. Смысл – он всегда хороший.

Вопрос: К чему должны собраться все эти фрагментики, все эти расколотые стеклышки? В какую картину? К чему это все?

Ответ: К тому, чтобы я устремился к себе самому, раскрыл самоё “я”.

Вопрос: И какое оно?

Ответ: Оно стремится устремить все, что мне раскрывается, к единению, к объединению, к тому, чтобы я из всего составил образ Творца.

Реплика: Но у человека, по природе своей – есть его "я", есть его лидерство, есть его подавление других. Это основа – эгоизм человеческий. 

Ответ: Да, тут тоже эгоизм, только все-таки непонятно, как это может быть без дирижера.

Они же все время смотрят на него. Он же всех их обобщает, объединяет, координирует. Как они могут без этого работать?

Вопрос: Скажите, пожалуйста, в идеале исполнение музыки, вы говорите, возможно только с этой силой, так скажем, с дирижером, который все это дело упорядочивает? А если его все-таки изъять?

Ответ: Я не представляю. Невозможно представить себе никакого коллектива, собранного из отдельных маленьких эгоистов, у которых не было бы дирижера. Начальника, руководителя, то есть высшей воли, которая бы ими руководила.

Как же они это чувствуют? Они, конечно, больше чувствуют друг друга, себя, делают какие-то внутренние исправления, движения, но, конечно, это очень трудно. Мне было бы интересно с ними поговорить.

Реплика: Если это есть, то что их объединяет? Скажите, пожалуйста – в идеале.

Ответ: Что каждый из них должен быть в чем-то дирижером. И через свои внутренние желания, внутренние биения сердца они хотят соединиться и таким образом совместно руководить собой. Это очень большая работа, это очень непросто. Должен быть контакт сердец!

Я даже не могу сообразить. Музыканты? Они каждый, в общем-то, в себе…

Даже если они хотят совместить себя, как они совмещают? Как они работают в унисон? Как вот эти метрономы?

Вопрос: То есть вы говорите, что они должны все время смотреть в какую-то одну точку?

Ответ: Дирижер – это всё.

Вопрос: Предположим, что они так и есть, куда они смотрят?

Ответ: Только на внутренние ощущения друг друга. Так я думаю.

Вопрос: То есть, в результате, всё делающий не для себя, а для людей?

Ответ: Да, но спокойно: без рывков, без криков с броневика.

Вопрос: А когда ты его на «броневик» поднимаешь, на пьедестал?

Ответ: Мне кажется, ты этим его очень-очень портишь. По крайней мере, во много-много раз затрудняешь его работу в этом мире – отменить себя и проявить себя только через других людей и Творца.